– Они уходят! Княже, даны уходят! – Один из стрелков указывал рукой на драккары, которые вдруг начали разворачиваться вправо, избегая столкновения с варягами. Впрочем, понятно почему.
В один миг мир изменился. Только что волны были длинными и пологими, и вот – вздулись горбом, заострились пенными гребешками. Ветер взвыл с удвоенной мощью. Хлынул ливень, и капли несло вдоль воды, как стрелы богов. Громовой раскат расколол небо, и огромный перун вспыхнул на фоне черных туч, залив все вокруг мертвым, смертоносным светом. И Ольбард увидел своим Истинным зрением, как встают над волнами призрачные серо-голубые арки, встают, переплетаясь и вибрируя, гаснут и вновь поднимаются из бездны, с каждым разом сияя все ярче. Битва впереди, где даны еще осаждали «Медведя», вдруг затихла. Люди огляделись вокруг, и вид моря ужаснул их. Ветер кричал о смерти. Волны пели о ней, надвигаясь, казалось, со всех сторон бесконечными рядами, словно рать, идущая на штурм. Ссмерть! С-ссмерть!!! – шипели пенные гребни.
– Скорее! – крикнул князь и сам не услышал своего голоса. – Скорее туда! – Он указал мечом в сторону сцепившихся кораблей. – Остальным – уходить на Волин!!! Уходить!!!
Может, его услышали, а может, воеводы все поняли сами, но при вспышках перунов Ольбард увидел, как лодьи поворачивают на юг. И еще – огромный водяной вал, нависший над беспомощными, связанными между собой кораблями…
Сашка нанес сдвоенный удар назад-вперед. Вождь данов споткнулся и сломанной куклой свалился на палубу. В поле зрения возникла новая фигура. Клинки метнулись к ней, но еще раньше Савинов увидел, как вздымается над бортом черно-зеленый водяной вал. Вспышка молнии превратила людей в серебряные статуи. И в наступившей на миг тишине Сашка во всю мочь заорал:
– Держитесь! Держитесь кто за что может!!!
А потом палубу вышибло у него из-под ног. Мелькнуло черное небо, кипящее тучами. Удар! Пальцы ухватили что-то твердое. Рывок! Страшная тяжесть навалилась, сплющила, поволокла. Дышать! Дышать… Где же воздух?! Легкие будто набиты раскаленным песком…
Волна схлынула… Сашка, шатаясь, поднялся на ноги, с удивлением обнаружив, что мечи каким-то образом оказались в ножнах… И наткнулся взглядом на возникающий из тьмы, иссеченной струями дождя, пенный гребень следующей волны…
– Брони долой! Всем привязаться! – крикнул он, надеясь, что его хоть кто-нибудь услышит, и бегом бросился на корму…
Волна рухнула вниз. На миг сквозь ее сверкающий горб высунулась сломанная мачта, а потом все погрузилось во тьму.
– Княже! – прокричал в самое ухо кормчий. – Княже!!! Они все погибли! Нам не спасти их! Ничего же не видно!
– Вперед!!! – Ольбард отказывался поверить. – Он не может погибнуть! Он…
– Опомнись, княже! – Кормчий закашлялся от воды. – Опомнись! Погубишь «Змиулан»! Надо уходить!!!
Князь сжал зубы. «Море подарило, оно же и отнимает! – подумал он. – Прощай, Человек С Неба…» И скрепя сердце махнул рукой: «Поворачивай…»
Над высокою горою
Поднимались башни замка,
Окруженного рекою,
Как причудливою рамкой.
Николай Гумилев
Ладога встала из утреннего тумана беспорядочным скопищем разномастных крыш, над которыми глыбой тяжелого серого камня нависала крепостная башня. Кремль стоял на высоком мысу, у впадения в Муть-реку малой речушки Ладожки. На противоположном берегу сгрудились длинные курганы, похожие на спящих медведей. Здесь, как рассказывал Ярине Ждан, с давних времен хоронили воинов и гостей из-за моря: варягов, данов, урман и свеев. Вдоль реки по обоим берегам высились островерхие сопки богатых могил нарочитых ладожских людей и князей. Одна из них принадлежала Ольгу Вещему, который перед смертью повелел предать свое тело земле именно здесь, ведь это по его наказу выстроили в Ладоге каменный кремль.
Город растянулся вдоль левого берега реки по обе стороны от крепостных стен. Детинец, обнесенный прочным земляным валом и частоколом, внутри которого теснились усадьбы нарочитых, и высокий, с островерхим шатром кровли терем посадника. Вокруг кремля и детинца раскинулся обширный посад. Несмотря на ранний час, над многими крышами уже поднимались сизые струйки дыма, звенело железо в чьей-то кузне, лаяли собаки и мычала скотина, приглашая хозяек подоить ее. Да и на пристани было многолюдно. Сновали шустрые приказчики, работники несли к амбарам кули. Ярине показалось, что самых разных лодей у берега видимо-невидимо. Гости из многих стран стекались на ладожский торг. Преобладали, конечно, купцы данов и свеев. Но бывали здесь и булгары, и арабы, и ромеи. Их диковинные одежды то и дело мелькали в толпе. Город шумел, окончательно просыпаясь, и Ярина невольно съежилась, представив, что ей сейчас придется окунуться в бурлящую, суматошную толкотню. Ее душа, желавшая уединения, приходила в отчаяние от одной этой мысли. Брат посмотрел на нее сочувственно и сказал, что они сейчас же, едва причалив, отправятся в батюшкину усадьбу, а потом он сходит узнать, когда их сможет принять посадник.
Ярина уже успела переговорить с братом насчет того, что ей надо бы пожить где-нибудь на отшибе, в малолюдстве и покое. Ждан, для порядку, чуть поупирался – мол, как же я и в кузне работать стану и за торжищем следить, да и за ней самой тогда особый пригляд нужен будет. Однако согласился быстро: видел, что с сестрой совсем неладно. Он было предложил позвать ей знахаря, но Ярина отказалась так решительно, что Ждан не стал настаивать.